Главная страница

Пеннак Даниэль - Школьные страдания. Даниэль Пеннак школьные страдания


Скачать 1.26 Mb.
НазваниеДаниэль Пеннак школьные страдания
АнкорПеннак Даниэль - Школьные страдания.pdf
Дата17.04.2018
Размер1.26 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаPennak_Daniel_-_Shkolnye_stradania.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#68962
страница5 из 15
Каталогid53458889

С этим файлом связано 63 файл(ов). Среди них: Памятка для родителей Если ваш ребёнок левша.doc, Propisi_dlya_levshey_Nika_Dubroskaya.pdf, Levsha_Osobennosti_razvitia_ili_kak_pomoch_levorukomu_rebenku.pd, mozgvosne_1.pdf, mirv2050_1.pdf, Речь и письмо тесты.doc, Степанова О.А. Профилактика школьных трудностей.doc, Lokalova_Prichiny_shkolnoy_neuspevaemosti.pdf, Zanimatelnaya_letnyaya_shkola_1_-_2_klass.pdf и ещё 53 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
20 Однако вернемся к вопросу становления. Февраль го — сентябрь го. Десять лет прошло между моим отчаянным посланием маме и письмом, которое отец отправил своему сыну-преподавателю. Десять лет, за которые из меня что-то вышло. За счет чего происходит это превращение из двоечника в преподавателя Ив качестве бесплатного приложения — из малограмотного в писателя Естественно, этот вопрос первым приходит в голову. Каким образом я стал тем, что я есть Велико искушение не отвечать на него вовсе. Основываясь, например, на том, что созревание — как апельсинов, таки личностей — не поддается описанию. В какой момент подросток — самый неуправляемый из всех — приземляется-таки на почву общественной реальности Когда он решает хотя бы сыграть в эту игру Ив решении ли только дело Какое участие принимают в этом эволюция органов, внутриклеточные химические процессы, формирование сети нейронов Все эти вопросы позволяют уйти от главного. Если все, что вы наговорили тут о вашей неуспеваемости, правда, — могли бы мне возразить некоторые, — то это превращение просто тайна, покрытая мраком И правда, совершенно невероятный случай. Впрочем, таков удел двоечника ему никогда не верят. Сначала его упрекают в том, что за своими жалобами и стенаниями он прячет элементарную лень Прекрати пороть чепуху Иди и займись делом Когда же он достигает определенного социального статуса, свидетельствующего о том, что он таки сумел выбраться из ямы, его начинают подозревать в желании набить себе цену Выбывший двоечник Не может быть, вы просто хвастаетесь Все дело в том, что носить дурацкий колпак апостериори очень даже приятно. В обществе такое украшение надевают с особым удовольствием. Оно отличает вас от тех, чьей единственной заслугой было следование проторенными путями. Бомонд буквально кишит бывшими героическими двоечниками. В модных салонах или по радио то и дело слышишь, как они выдают свои былые школьные невзгоды за какие-то подвиги неповиновения. Лично я верю таким рассказам, лишь когда в них ощущается призвук боли. Потому что, если неуспеваемость может быть излечима, то раны, нанесенные ею, никогда не затягиваются окончательно. Такое детство не может быть счастливыми вспоминать о нем тем более невесело. Нечем тут хвастаться. Это все равно как если бы излечившийся астматик начал похваляться, что тысячу раз был на пороге смерти от удушья Так что выплывший двоечник нив коем случае не желает, чтобы его жалели, нет, он хочет забыть, забыть всё напрочь — не думать больше об этом позоре. И потом, в глубине души он прекрасно понимает, что мог бы и не выплыть. Ведь, в конце концов, окончательно погибших двоечников — большинство. Я всегда считал, что уцелел просто чудом. Так что же произошло со мной за эти десять лет Как мне удалось выплыть Прежде всего, уточним взрослые и дети, как известно, по-разному воспринимают время. Десять лет в глазах взрослого, исчисляющего свое существование десятилетиями, — ничто. Десять лет — как быстро они пролетают, когда тебе уже полтинник Это ощущение скоротечности, кстати, обостряет беспокойство матери за будущность сына. Ему через пять лет получать аттестат зрелости, уже, это так скоро Как сможет мальчик измениться за такой короткий срок А для мальчика каждый год из этих пяти стоит тысячелетия для него все
Олоферн, воплощение средневековой косности и скудоумия, и мудрый Понократ, приверженный идеалам античности.
будущее укладывается в ближайшие несколько дней. Заводить с ним разговоры о грядущем
— все равно что заставлять его мерить бесконечность дециметрами. И глагол становиться парализует его именно потому, что в глаголе этом слышится родительское беспокойство и неодобрение. Будущее — самое худшее, что может со мной случиться. Так переводил я для себя слова учителей, когда они утверждали, что из меня ничего не выйдет. Слушая их, я не имел ни малейшего представления о времени, я просто верил им на слово я навсегда останусь кретином, из меня никогда не получится ничего путного. Навсегда и никогда
— вот единицы, которыми двоечнику предлагает измерять время его уязвленное самолюбие.
Время… Я не знал, что мне понадобится постареть, чтобы научиться воспринимать его течение логарифмически. (Впрочем, логарифмы сих таблицами, функциями, шкалами и изящными кривыми были для меня всегда темным лесом) Однако, став учителем, я инстинктивно понял, насколько бесполезно потрясать дубинкой будущего перед носом у худших из моих учеников. Всему свое время, и каждый час сегодняшнего дня имеет свою цену, надо только присутствовать в нем, вместе со всеми. А вот я в детстве в нем отсутствовал. Стоило мне войти в класс, как я оказывался вне времени. Мне представлялось, что вертикально направленный взгляд учителя, подобно лучу, испускаемому летающей тарелкой, вырывает меня с моего места за партой и переносит куда-то. Куда Дав его голову В учительскую голову Это была лаборатория летающей тарелки. Луч переносил меня туда. Там быстренько измеряли степень моей никчемности и глупости, потом посредством другого взгляда меня, словно отработанный материал, вышвыривали обратно, и я скатывался в некий отстойник, не понимая уже ничто мне преподают, ничего, собственно, от меня ожидают, разя признан ни на что негодным. Зато такой приговор оправдывал мое ничегонеделанье. Действительно, на кой надрываться, если на самом высоком уровне решено, что ты человек конченый Как можно видеть, я уже тогда проявлял некоторые способности к казуистике. А сделавшись учителем, стал отмечать подобный склад ума у своих двоечников. А затем появился он, мой первый спаситель. Учитель французского. В третьем классе. Который разглядел во мне того, кем я был на самом деле, — бесхитростного весельчака-фантазера с суицидальными наклонностями. Потрясенный, вне всякого сомнения, моей способностью изобретать всё более и более хитроумные оправдания для невыученных уроков и несделанных домашних заданий, он решил освободить меня от написания школьных сочинений, заказав сразу целый роман. Роман, который я должен был сотворить за четверть из расчета по главе в неделю. Сюжет — любой, одна просьба сдавать готовые части без орфографических ошибок, чтобы повысить уровень критических замечаний. (Я до сих пор помню эту формулировку, хотя от самого романа в памяти не осталось ничего) Этот учитель был совсем старики отдавал нам последние годы своей жизни. Должно быть, в том самом что ни наесть частном заведении на северной окраине Парижа он прирабатывал себе к пенсии. Пожилой, старомодно благовоспитанный господин, он разглядел во мне рассказчика Он понял, что при всей моей безграмотности вывезти меня может только повествование, это единственный шанс хоть как-то сохранить меня для школьных занятий. Я писал романс огромным воодушевлением. Я тщательно проверял каждое слово по словарю (с которым с тех пор не расстаюсь) и выдавал свои главы с пунктуальностью профессионала. Думаю, это был очень грустный роман, поскольку я тогда находился под сильным влиянием Томаса Харди, в произведениях которого недоразумения сменяются катастрофами, а катастрофы — непоправимыми трагедиями, что полностью соответствовало моему фатализму с самого начала ничего не поделаешь — таково было мое мнение. Не думаю, что в тот год в учебе у меня наблюдались какие-то существенные сдвиги, но впервые за всю мою школьную жизнь учитель признал за мной некий статус в чьих-то глазах я существовал как ученик, как индивидуум со своей линией жизни, которой он
должен следовать, со своим будущим. Естественно, я испытывал безумную благодарность к моему благодетелю, и, хотя старичок держался несколько отстраненно, он стал-таки для меня поверенным тайн, посвященным вкруг моего запретного чтения. Ну так что же мы читаем в настоящий момент, Пеннаккьони?» Ибо я читал. Тогда я еще не догадывался, что это меня и спасет. В ту пору чтение романов не было, как сегодня, бессмысленным подвигом. Оно считалось пустой тратой времени, вредной для школьных занятий, а потому запрещенной в учебные часы. Отсюда моя тяга к подпольному чтению я оборачивал романы как школьные учебники, прятал их где только можно, читал по ночам с карманным фонариком, отпрашивался с физкультуры — все шло вход, лишь бы оказаться один на один с книгой. К этому меня приучил интернат. Мне был нужен мой собственный мирим стал мир книг. В семье я больше наблюдал, как читают другие папа — в кресле, под лампой, закинув ногу на ногу, с раскрытым на коленях томиком, попыхивая трубкой и рассеянно поглаживая безымянным пальцем безупречный пробор Бернар — в нашей с ним комнате, лежа на боку с согнутыми в коленях ногами, подперев правой рукой голову… В этих позах было столько комфорта… В сущности, именно физиология чтения и подтолкнула меня к нему. Может, я и читать-то начал только для того, чтобы попробовать эти позы, а потоми другие. Начав читать, я физически испытал атмосферу счастья, в которой пребываю и поныне. Что я читал Сказки Андерсена — по причине самоотождествления с Гадким Утенком, а также Александра Дюма — ради всех этих шпаг, лошадей и влюбленных сердец. И еще Сельму
Лагерлёф — великолепного «Иёсту Бёрлинга», этого потрясающего, сосланного епископом в глушь пастора-пьяницу, в похождениях которого я неустанно принимал участие вместе с другими жителями усадьбы Экебю. Войну и мир, подаренную мне Бернаром по случаю перехода в четвертый класс историю любви Наташи и князя Андрея — при первом знакомстве (что сводило роман к какой-то сотне страниц, наполеоновскую эпопею — при втором, в третьем классе Аустерлиц, Бородино, пожар Москвы, отступление из России (я нарисовал даже гигантское полотно битвы при Аустерлице, на котором человечки моей тайнописи крушили друг друга, еще двести-триста страниц. Следующий разя перечитал Войну и мир во втором классе из-за Пьера Безухова (еще один Гадкий Утенок, который, однако, понимал гораздо больше, чем можно было подумать) и, наконец, снова, уже полностью, — в выпускном, ради России, Кутузова, Клаузевица, аграрной реформы, ради Толстого. Были еще, конечно, Диккенс — Оливер Твист так нуждался во мне, — Эмили
Бронте, чей дух взывало помощи, Стивенсон, Джек Лондон, Оскар Уайльд и первые встречи с Достоевским, — разумеется, Игрок (непонятно почему, но все начинают читать Достоевского с Игрока. Так вот я и читал — то, что находил в семейной библиотеке. Ну и, само собой, были «Тентен», и «Спиру», и Следопыты, и гремевший в то время Боб
Моран»21. Первым достоинством романов, которые я таскал с собой в коллеж, было то, что они не входили в программу. Никто меня по ним не спрашивал. Ничей взгляд не читал эти строчки через мое плечо их авторы и я оставались всегда сглазу на глаз. Глотая эти книги, я не подозревал, что развиваюсь, что они будят во мне страсть, которая переживет память о некоторых из них. Закончилось же это юношеское чтение четырьмя дверьми в мир, четырьмя совершенно разными книгами, которые тем не менее, по причинам, так мной и неразгаданным, соединились внутри меня тесными родственными узами Опасные связи,
21 Речь идет о популярных в е годы комиксах.
22 «Опасныесвязи» — знаменитый эротический роман в письмах (1782) Пьера-Амбруаза Шодерло де
Лакло (1741–1803).
Наоборот, Мифологии Ролана Барта24 и Вещи Перека25. Яне был утонченным читателем. Не в обиду Флоберу будь сказано, я читал как пятнадцатилетняя Эмма Бовари — единственно ради удовлетворения собственных чувств, которые, к счастью, оказались ненасытными. Яне извлекал из чтения никакой непосредственной школьной выгоды. Тысячи проглоченных — и очень быстро забытых — страниц не улучшили моей орфографии, в которой я до сих пор не всегда уверен (отсюда и постоянное присутствие словарей в моей жизни. Нет, если что и победило на время мои ошибки (и эта временная победа указывала на возможность окончательного триумфа, так это роман, заказанный мне тем самым учителем, что отказывался опускаться до замечаний орфографического плана. Я должен был представить ему рукопись без ошибок. Гений педагогики, в общем-то. Может, только для меня и только в том единственном случае, но все равно — гений Еще три таких гения повстречались мне в промежутке между третьим классом и вторым годом в выпускном, еще три спасителя, о которых речь пойдет чуть дальше учитель математики, который сам был математикой воплоти сногсшибательная историчка, как никто владевшая искусством исторического воплощения, и учитель философии, которого тем более удивляет мое сегодняшнее восхищение его персоной, что сам он не сохранил обо мне ни малейшего воспоминания (в чем и признался письменно, что только возвеличивает его в моих глазах, поскольку он пробудил мой дух исключительно благодаря своему искусству, а никак не личному ко мне отношению. Вот так, вчетвером, эти учителя спасли меня от меня самого. Может, они явились слишком поздно Может, учи они меня изначально, в младших классах, я сразу последовал бы за ними И тогда у меня сохранились бы более светлые воспоминания о детстве Как бы тони было, они стали для меня приятной неожиданностью. Оказались ли они для других учеников таким же открытием, как для меня Это вопрос, ведь склад характера играет огромную роль в педагогике. Когда мне случается встретить бывшего ученика, который начинает вспоминать о счастливых часах, проведенных на моих уроках, я думаю, что в этот самый момент где-то по другому тротуару идет человек, для которого те же уроки были тоской смертной. Другой причиной моего преображения была любовь, неожиданно поразившая меня посреди мнимой недостойности. Любовь Совершенно невообразимая для того подростка, каким я себя считал. Тем не менее статистика утверждает, что такое возможно, даже неизбежно. (Нет, вы только подумайте кто-то может меня полюбить… Меня! И кто) Впервые любовь явилась мне в виде волнующей встречи на каникулах, выразилась главным образом в обильной переписке и завершилась расставанием по взаимному согласию по причине нашей юности и географической удаленности. Наследующее лето, с сердцем разбитым окончанием этой полуплатонической страсти, я нанялся юнгой на торговый корабль — одно из последних судов Либерти, тогда еще курсировавших в Атлантике, и насмешил акул, выбросив в море пачку писем. Пришлось ждать еще два года, чтобы новая любовь стала первой — по значимости, которую в данной области придают словам поступки. Еще одна реинкарнация любви, перевернувшая всю мою жизнь и подписавшая смертный приговор моей хронической неуспеваемости. Меня любит женщина Впервые в жизни возлюбленная называет меня по имени Я жил, существовал на самом деле — в глазах женщины, в ее сердце, в ее руках и даже в ее воспоминаниях, об этом наследующий день мне поведал ее взгляд Я избран среди всех других Я Она предпочла меня Меня Она Кроме всего прочего, она была студенткой подготовительных курсов Высшей
23 Наоборот — роман (1884) французского писателя Жори са-Карла Гюисма нса (1848–1907).
24 Барт, Ролан (1915–1980) — французский литературовед, постструктуралист и семиотик.
25 Пер ек, Жорж (1936–1982) — французский писатель и кинорежиссер.
педагогической школы, тогда как я только что остался на второй год в выпускном классе) Последние плотины были взорваны все прочитанные ночами книги, эти тысячи страниц, большей частью стершиеся из памяти, эти знания, накопленные втайне от других — и от меня самого, — погребенные под целыми пластами забвения, самоотрицания, самоуничижения, эта словесная магма, бурлящая идеями, чувствами, разнообразными знаниями, вдруг прорвала корку позора и хлынула в мой мозг, немедленно уподобившийся небосводу, что украшен мириадами звезд Одним словом, я балдел, как говорят сегодняшние счастливчики. Я любили был любим Каким образом такая страсть могла породить такое спокойствие и уверенность в себе В меня поверили И я тоже вдруг поверил в себя В течение нескольких лет, что длилось это счастье, о дуракавалянии не было больше и речи. Наоборот, я двигался вперед семимильными шагами. После окончания школы я в мгновенье ока защитил диплом по филологии, окончил магистратуру, написал первый роман, произвел на свет несколько тетрадей афоризмов, которые без всяких шуток назвал своими
«Лакониками», и, кроме того, настрочил кучу сочинений, в том числе для подруг моей подруги, тоже студенток подготовительных курсов, которым то и дело требовались мои небывалые познания потому или иному вопросу в области истории, литературы или философии. В этой скачке я даже позволил себе роскошь поступления нате же подготовительные курсы, которые бросил на полдороге ради того самого первого романа. Дать волю моему собственному перу, летать на собственных крыльях в собственном небе Мне не надо было ничего другого. И еще чтобы моя подруга все также любила меня. Я от души посмеялся над папиной шуткой про революцию, которая понадобилась мне для защиты диплома, и про мировую войну, которая должна случиться, чтобы я защитил диссертацию. Да нет же, папа, возразил я ему, не революция — любовь, черт побери Три года любви Все это время мы совершали с ней свою революцию — в постели Что же до диссертации — никаких диссертаций, я не играю в азартные игры И профессура мне ненужна Итак столько времени потрачено зря. Хватит с меня магистратуры — прожиточного минимума школьного учителя. Простой учителишка, папа. В самой обычной школе, если надо. Преступник возвращается на место преступления. Буду заниматься ребятами, свалившимися в помойку Джибути. Заниматься ими, помня о том, каким был сам. Ну, и литература, конечно Романы Преподавание и романы Читать, писать, учить Своим пробуждением я во многом обязан и упорству моего отца, как бы далекого, нона самом деле такого близкого. Мои неудачи никогда не приводили его в уныние, он всегда умел противостоять моим попыткам к бегству, достаточно вспомнить, например, мою страстную мольбу в четырнадцать лет отдать меня в скауты. Мы весело посмеялись над этим двадцать лет спустя, когда, вернувшись с военных сборов, я показал ему запись в своем военном билете Очередное звание солдат второго класса. Значит, очередное — второй класс Я таки думал полная неспособность подчиняться и полное нежелание командовать. Был еще и старый друг, Жан Ролен — преподаватель философии, отец Никола, Жанны и Жан-Поля, приятелей моей юности. Каждый раз, как я заваливал выпускные экзамены, он приглашал меня в отличный ресторан, чтобы снова и снова убеждать, что у каждого свой жизненный ритм и что я просто немного задержался в развитии. Жан, дорогой мой Жан, пусть эти страницы — хоть и с опозданием — повеселят тебя там, в твоем философском раю.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

перейти в каталог файлов
связь с админом