Главная страница

Джордж Оруэлл Да будет фикус


Скачать 1.14 Mb.
НазваниеДжордж Оруэлл Да будет фикус
АнкорDa budet fikus.pdf
Дата31.01.2017
Размер1.14 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаDa_budet_fikus.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#17581
страница1 из 12

С этим файлом связано 22 файл(ов). Среди них: Kuroko_no_Basket_full_1420290.jpg и ещё 12 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Annotation
Молодой человек работает в рекламном агенстве, но хочет стать поэтом. Он снимает квартиру в респектабельном районе Лондона, и добропорядочная строгая хозяйка показывает ему его комнату, в которой и находится эта самая аспидистра – цветок в горшке.
Потом он все-таки бросает ненавистную работу, и переселяется в глухие лондонские трущобы, где, конечно, не только аспидистры в комнате нет, но и отопления и пр.
В конце романа герой возвращается к прежнему образу жизни, селится в хорошей квартире и покупает в магазинчике этот самый цветок, так как он – символ благополучия и фешенебельности (так говорила ему прежняя хозяйка – «Будете искать жилье и увидите в квартире этот цветок – можете там смело поселиться»)
Джордж Оруэлл
1 2
3 4
5 6
7 8
9 10 11 12
notes
1 2
3 4
5 6
7 8
9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Джордж Оруэлл
Да будет фикус
Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а денег не
имею, то я – медь звенящая, или кимвал бренчащий.
Если имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею всякое
познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею
денег – то я ничто.
И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а
денег не имею, нет мне в том никакой пользы.
Деньги терпеливы и милосердны, деньги не завидуют, деньги не
превозносятся, не гордятся; не бесчинствуют, не ищут своего, не
мыслят зла; не радуются неправде, а сорадуются истине; все
покрывают, всему верят, на все надеются, все переносят /…/
А теперь пребывают сии три: вера, надежда, деньги. Но деньги из
них больше.
Св. апостол Павел.
Первое послание к коринфянам, гл.13
(адаптировано)

1
Часы пробили половину третьего. В задней служебной комнатушке «Книжного магазина
Маккечни» Гордон – Гордон Комсток, последний отпрыск рода Комстоков, двадцати девяти лет и уже изрядно потрепанный, – навалясь на стол, щелчками большого пальца открывал и захлопывал пачку махорочных сигарет «Цирк».
Слегка нарушив уличную тишь, еще раз прозвонили часы – с фасада «Принца Уэльского»
напротив. Гордон заставил себя, наконец, сесть прямо и сунул пачку поглубже во внутренний карман. Смертельно хотелось закурить. Увы, только четыре сигареты, среда и денег ждать до пятницы. Слишком хреново изнывать без табака и вечером и весь день завтра. Уже страдая завтрашней тоской по куреву, он встал и пошел к двери – щупленький, миниатюрный, очень нервный. Средней пуговицы на пиджаке недоставало, правый локоть протерся, мятые брюки обвисли и замызгались. Не глядя далее, отчетливо читалась необходимость подбить новые подметки.
В кармане, когда он вставал, звякнула мелочь. Точно было известно, сколько там – пять с половиной: два пенса, полпенни и «везунчик». Замедлив шаг, Гордон достал проклятый рождественский трехпенсовик. Скотская дурь! А какой олух позволил всучить себе? Вчера,
когда покупал сигареты. «Не возражаете против везунчика, сэр?», – пропищала стервоза продавщица. И уж конечно он не возразил: «Да-да, пожалуйста». Кретин, придурок драный!
Тошно, если в наличии всего пяток пенсов, три из которых даже не истратить. Как ты заплатишь этой ерундой для пирога? Не деньги, а разоблачение. Таким болваном достаешь везунчик не в россыпи других монет. Говоришь «сколько?» и тебе чирикают «три пенса». И
порывшись по карманам, выуживаешь, будто в пуговки играешь, на конце пальца эту жалкую нелепость. Девчонка фыркает – мгновенно понимает, что у тебя больше ни пенни, и быстро шарит глазом по монете, не налип ли ошметок теста. И ты, задрав нос, выплываешь, и никогда уже не смеешь переступить порог той лавки. Нет! Везунчик не в счет. Два с половиной, два пенса полпенни до пятницы.
Тянулся час послеобеденной пустыни, когда клиенты заглядывали редко или вовсе не появлялись. Когда он одиноко бродил тут среди тысяч книг. Смежную со служебной темную,
пропахшую старой бумагой комнатенку сплошь заполняли книги из разряда ветхих и неходовых.
Фолианты устаревших энциклопедий покоились наверху штабелями, как ярусы гробов в общих могилах. Гордон отдернул пыльную синюю штору перед следующим, получше освещенным,
помещением – библиотекой. Типичная «два пенни без залога», магнит для книжного ворья.
Разумеется, одни романы. И какие! Хотя, конечно, кому что.
С трех сторон от пола до потолка полки романов, разноцветные корешки рядами вертикальной кирпичной кладки. По алфавиту: Арлен, Берроуз, Гиббс, Голсуорси, Дэлл,
Дипинг, Пристли, Сэппер, Уолпол, Франкау… Гордон скользнул глазами с вялым отвращением.
Сейчас ему были противны книги вообще и более всего романы – жуть, брикеты вязкой недопеченной дряни. Пудинги, пудинги с нутряным салом. Стены из сотен тошнотворных кирпичей, упрятан и замурован в склепе из пудингов. Гнетущий образ. Сквозь открытый проем он двинулся в торговый зал, на ходу быстро поправив волосы (привычный жест – вдруг за наружной стеклянной дверью барышни?). Внешность Гордона не впечатляла. Рост всего метр семьдесят и голова из-за чрезмерно длинной шевелюры как-то великовата. Ощущение малорослости вечно держало начеку. Под посторонним взглядом он вытягивался, браво выпятив грудь, с видом надменного презрения, порой обманывавшим простаков.
Снаружи, однако, никого не было. В отличие от прочих помещений торговый зал,
предлагавший тысячи две изданий, не считая теснившихся в витрине, выглядел нарядно и респектабельно. У входа красовалась выставка книжек для детей. Стараясь не зацепить взглядом мерзейшую суперобложку с имитацией изощренного стиля 1900-х (проказники эльфы резвятся в чаще узорчатых травинок), Гордон уставился на пейзаж в дверном окне. Пасмурно, ветер все сильней, небо свинцовое, булыжник покрыт слякотью. Тридцатое ноября, денек Святого Эндрю.
Угловой книжный магазин стоял на перекрестке, перед неким подобием площади. Слева виднелся могучий вяз, дерево совсем облетело, пучки веток сквозили четкой графической штриховкой. На другой стороне, около паба «Принц Уэльский» громоздились щиты с рекламами патентованных яств и снадобий. Галерея кукольно-розовых страшилищ, излучавших дебильный оптимизм: «Экспресс-соус», «Готовый хрустящий завтрак» («Детишки утром требуют хрустяшек!»), «Австралийское бордо», «Шоколадный витолат», «Порошковый супербульон»
(«Вот кто действительно вкушает наслаждение!»). «Супербульон» терзал особенно свирепо,
демонстрируя благонравного крысенка с прилизанным пробором и улыбочкой над тарелкой бурой жижи.
Гордон отвел взгляд, сфокусировав его на мутноватом дверном стекле, глаза в глаза с собственным отражением. Неказист. Тридцати нет, а весь вылинял. Кожа серая и морщины уже врезались. Из «симпатичного» один высокий лоб; лоб-то высок, зато маловат острый подбородок, так что лицо какой-то грушей перевернутой. Волосы тусклые, лохматые, губы кисло кривятся, глаза то ли карие, то ли в зелень. Он снова устремил взгляд вдаль; зеркала в последнее время страшно раздражали. На улице было по-зимнему угрюмо. Охрипшим стальным лебедем плыл по рельсам скрежещущий трамвай, вслед ему ветром мело клочья листьев. Прутья вяза мотались, изгибаясь на восток. Надорванный угол плаката, воспевавшего «экспресс-соус»,
отклеился и судорожно трепетал длинной бумажной ленточкой. Шеренгу голых тополей в переулке справа тоже завихрило, резко пригнуло. Гнусный сырой ветер. Чем-то жестоким повеяло, первым рычанием лютых холодов. Две строчки начали пробиваться в сознании
Гордона:
Лютый ветер-налетчик… нет. Налетчиком лютым, (зловещим? свирепым?) неумолимым.
Ну? Строй нагих тополей пригибает… деликатный какой – «пригибает». Резче, резче!
Налетчиком лютым, неумолимым
Тополя нагие гнет, хлещет ветер.
Нормально. С рифмой на «ветер» одуреешь, но уж сто вариантов было после Чосера,
найдешь как-нибудь и сто первый. Однако творческий порыв угас. Рука перебирала монеты в глубине кармана: два пенса, полпенни и везунчик. Мозги заволокло, иссякли силы на рифмы и эпитеты; очень тупеешь с капиталом в пару пенсов.
Глаза опять вперились в лучезарных рекламных пупсов, личных его врагов. Машинально он перечитывал слоганы: «Австралийское бордо – вино британцев!», «Ее уже не душит астма!»,
«Экспресс-соус подарит радость муженьку!», «С плиткой Витолата бодрость на целый день!»,
«Наши трубки не гаснут под дождем!», «Детишки утром требуют хрустяшек!», «Вот кто действительно вкушает наслаждение!»…
Эге, вроде наметился клиент (стоя у входа, можно было наискось через витрину незаметно наблюдать подходивших). Возможный покупатель – немолодой господин в черном костюме и котелке, с зонтиком и портфелем; тип стряпчего из провинции – круглыми водянистыми глазами рыскал по обложкам. Гордон проследил направление его поисков. Вон оно что!
Господин разнюхал в углу первое издание Д. Лоуренса. Слышал, видимо, краем уха насчет

«Леди Чаттерлей», жаждет клубнички. И морда-то порочная: бледная, рыхлая, оплывшая. На вид валлиец, так или иначе набожный протестант. Рот поджат зачерствевшей сектантской складкой.
У себя там президент какой-нибудь Приморской Лиги Нравственной Чистоты (резиновые тапки и фонарик для выявления парочек на пляже), а сюда покутить. Хоть бы вошел, подсунуть ему
«Женскую любовь» Лоуренса – то-то бы разочаровался!
Увы, струхнул валлийский стряпчий, зонт под мышку и праведно потопал прочь. Это уж вечерком, когда стемнеет, стыдливо прокрадется в подходящую лавочку купить себе «Забавы за стенами аббатства» Сэди Блэкис.
Гордон повернулся к полкам. Напротив входа шикарной радужной мозаикой (приманкой через дверное стекло) сверкали издания новые и почти новые. Глянцевые корешки, казалось,
изнывали в томлении, умоляя: «Купи, купи меня!». Романы свежайшие, только из типографии –
невесты, вожделеющие потерять невинность неразрезанных страниц. И экземпляры,
побывавшие в руках, – юные вдовушки, хоть и не девственные, но еще в цвету. И наборами по полдюжины всякая всячина из так называемых «остатков» – престарелых девиц, продолжающих уповать в безнадежно затянувшемся целомудрии. Гордон поспешно перевел глаза, по сердцу как всегда полоснуло: единственная его книжонка, которую он за свой счет издал два года тому назад, была распродана в количестве ста пятидесяти трех экземпляров, после чего пополнила
«остатки» и даже так ни разу более не покупалась. От парадных стеллажей он развернулся к стоявшим поперек полкам с явно подержанным товаром. Отдельно поэзия, отдельно самая разнообразная проза, выставленные по особой вертикальной шкале, когда на уровне глаз шеренги изданий поновей, подороже, а чем выше или чем ниже, тем дряхлей и дешевле. В
книжных лавках отчетливо торжествует дарвинизм; жестокий естественный отбор предоставляет сочинениям ныне живущих место перед глазами, тогда как творения мертвых,
низвергнуты они либо вознесены, неуклонно вытесняются из поля зрения. На нижних полках величаво тлела «классика», вымершие гиганты викторианской эры: Скотт, Карлейль, Мередит,
Рескин, Патер, Стивенсон; имена на переплетах пухлых томов едва читались. Под самым потолком, куда и не заглянешь, дремали биографии королевских кузенов. Чуть ниже имеющая некий спрос и потому довольно различимая «религиозная» литература. Все секты, все вероучения без разбора: «Потусторонний мир» автора под псевдонимом Испытавший Касание
Духа, «Иисус как первый филантроп» декана Фаррера, католический трактат патера Честнута –
религия предусмотрительна насчет разного покупательского вкуса. А прямо перед глазами опусы современности. Последний сборник Пристли, нарядные томики переизданий всяких середнячков, бодренький «юмор» производства Герберта, Нокса и Милна. Втиснут и кое-кто из умников; пара романов Хемингуэя и Виржинии Вульф. Ну и конечно шикарные, якобы вольномысленные, до предела отцеженные монографии. Пресная тягомотина об утвержденных живописцах и поэтах из-под пера этих сонно-кичливых молодчиков, что так плавно скользят из
Итона в Кембридж, из Кембриджа в литературные редакции.
Мрачно обозревая стену книг, он все тут ненавидел: продукцию классиков и модернистов,
умников и пошлых болванов, остряков и тупиц. Один вид бесконечной книжной массы напоминал о собственном бесплодии. Стоишь здесь, вроде бы тоже «писатель», а «писать»-то не выходит. Чего там опубликоваться – сотворить ничего не можешь, почти ничего. Любая чушь на стеллажах, по крайней мере, существует, как никак сляпана, даже дипинги и дэллы ежегодно выдают на-гора килограммы своей писанины. Но гаже всех издания «по культуре», ленивая жвачка сытых кембриджских скотов, именно тот жанр критики или эссе, где сам Гордон мог бы работать, будь он побогаче. Деньги и культура! В такой стране как Англия «культурный мир»
для бедняка не более доступен, чем Клуб кавалергардов. С инстинктом, побуждающим шатать ноющий зуб, он вытащил увесистый кирпич – «Некоторые аспекты Итальянского барокко»,
открыл, прочел абзац и, содрогнувшись от омерзения и зависти, пихнул книгу обратно. Что за всезнайство! Что за гнусный менторский тон! И сколько стоит достичь столь изящной учености?
В конце концов, на чем все это кроме денег? На деньгах дорогая порядочная школа, среда влиятельных друзей, досуг, покой высоких размышлений, поездки по Италии. Деньгами книги и пишутся, и выпускаются, и продаются. Господи, не надо благодати – подкинь деньжат, Отец небесный!
Он позвякал монетами в кармане. Скоро тридцать и ничего не сделано; один тощий как блинчик сборник стихов. И уже два года блужданий в лабиринтах задуманной большой поэмы,
которая нисколько не продвигается и, как порой ясно мелькает, никогда не продвинется. Нет денег, просто-напросто нет денег, твердил Гордон привычное заклинание. Все из-за денег, все!
Напишешь хоть стишок, когда колотит из-за пустого кошелька? Мысль, вдохновение, энергия,
стиль, обаяние – все требует оплаты наличными.
Тем не менее, обозрение полок принесло и некое утешение. Столько писаний намертво потухших, убранных с глаз долой. У всех нас одна судьба. Memento mori. И тебе, и мне, и чванным молодчикам из Кембриджа забвение (хотя для этих подлецов финиш чуть отодвинут).
Взгляд упал на сваленные вниз объемистые труды «классиков» – мертвечина. Карлейль и
Рескин, Мередит и Стивенсон – все, к чертям собачьим, покойники. Что здесь почти стертым тиснением? «Собрание писем Роберта Льюиса Стивенсона»? Ха-ха! Славно! Великое наследие черно от пыли. Из праха сотворено и в прах же обратится. Гордон пнул запыленный пудовый том. Ну как, старый болтун? «Вечный огонь искусства»? Рухнул остывшей тушей, даром что шотландец… Дзинь! Вошел кто-то. Он обернулся – две клиентки в библиотеку. Одна, сутулая и затрапезная, напоминая рывшуюся на помойке утку, протиснулась бочком со своей пролетарской плетенкой. Следом, как пухлый шустрый воробей, семенила низенькая и краснощекая особа средних слоев среднего класса; в руках обложкой ко всем встречным
(оцените, какова интеллектуалка!) «Сага о Форсайтах».
Гордон сменил кислую мину на предназначенную постоянным абонентам сердечность добродушного семейного доктора.
– Рад вас видеть, миссис Вевер, очень рад, миссис Пенн! Ужасная сегодня погода.
– Кошмар! – откликнулась миссис Пенн.
Он посторонился, пропуская их; миссис Вевер споткнулась и уронила из плетенки зачитанную до дыр «Серебряную свадьбу» Этель Дэлл
[1]
. Блеснув сзади птичьим глазком,
миссис Пенн саркастично улыбнулась Гордону, как умник умнику (Дэлл! о, какая пошлость! что читает это простонародье!). Гордон понимающе усмехнулся в ответ. Слегка улыбаясь друг другу,
интеллектуалы прошли в библиотеку, невежество туда же.
Миссис Пенн положила на стол «Сагу о Форсайтах» и вскинула круглую воробьиную головку. Она всегда благоволила к Гордону, именовала его, всего лишь продавца, мистером
Комстоком и вела с ним беседы о литературе.
– Надеюсь, вы наслаждались «Сагой», миссис Пенн?
– О да, изумительно, мистер Комсток! Вы знаете, я ведь четвертый раз перечитала. Эпос,
поистине эпос!
Миссис Вевер возилась у стеллажей, не в состоянии постичь алфавитный порядок, бормоча под нос:
– Прям и не знаю, что б такое взять на неделю, прям не знаю. Дочка-то наказала мне, что,
мол, бери-ка Дипинга
[2]
. Она, дочка-то, прям его обожает, Дипинга этого. А зять-то, он больше за Берроуза
[3]
. Ну, я уж и не знаю…
При упоминании Берроуза миссис Пенн, закатив глазки, демонстративно повернулась к
миссис Вевер спиной.
– Понимаете ли, мистер Комсток, в Голсуорси чувствуется что-то поистине великое. Такая широта, такая мощь, столько чисто английского и вообще человеческого. У него каждое произведение – человеческий документ.
– И у Пристли, – вступил Гордон. – Вы не находите, что Пристли тоже мыслит весьма широко?
– О да! Так широко, так человечно! И такой выразительный язык!
Миссис Вевер раскрыла рот, обнаружив три торчащих желтых зуба:
– А я возьму-ка вот обратно свою Дэлл. Уж так она мне по душе. Найдется у вас еще чего- нибудь? А дочке-то скажу, что вы уж как хотите, Берроуза вам или вашего Дипинга, а мне пусть моя Дэлл.
Им только Дэлл и Дэлл! О графах со сворами борзых! Глаз миссис Пенн послал сигнал тонкой иронии, Гордон незамедлительно дал ответный (держись, держись! миссис Пенн образцовая клиентка!).
– К вашим услугам, миссис Вевер, целая полка; Этель Дэлл у нас в полном комплекте, не хотите ли «Мечту всей жизни»? Или, если уже читали, то, может, «Измену чести»?
– Нет ли последней книги Хью Уолпола
[4]
? – перебила миссис Пенн. – Меня сейчас как-то тянет к эпической, классической литературе. Вы понимаете, Уолпол мне видится поистине великим писателем, он для меня сразу за Голсуорси. Что-то такое в нем высокое, и в то же время что-то такое человеческое.
– И язык замечательный, – поддакнул Гордон.
– О, язык дивный, дивный!
Миссис Вевер, шмыгнув носом, решилась:
– Ладно, я вон какую штуку сделаю, возьму-ка я обратно «Орлиную дорогу». Уж тут сто раз читай, не начитаешься, так ведь?
– Вещь, в самом деле, удивительно популярная, – дипломатично отозвался Гордон, косясь на миссис Пенн.
– О, удивительно! – эхом пропела миссис Пенн, иронически улыбаясь Гордону.
Он принял от них по два пенса и пожелал счастливого пути обеим, миссис Пенн с новейшим Уолполом и миссис Вевер с «Орлиной дорогой».
Минуту спустя он снова стоял в зале, возле печально притягательных полок поэзии.
Собственная несчастная книжонка засунута, конечно, на самый верх, к неходовым. «Мыши»
Гордона Комстока; жиденькая тетрадочка, цена три шиллинга шесть пенсов, после уценки –
шиллинг. Из тринадцати упомянувших о ней дежурных обозревателей (в том числе
Литприложение «Таймс», где автор был рекомендован «столь много нам обещающим») ни один рецензент не уловил сарказма в заглавии. И за два года среди покупателей ни одного, кто бы достал с полки его «Мышей».
Поэзия занимала целый стеллаж, содержимое которого оценивалось Гордоном весьма язвительно. В основном, дребедень. Чуть выше головы, уже на пути к небесам и забвению,
старая гвардия, тускнеющие звезды его юности: Йетс, Дэвис, Дилан Томас, Хаусман, Харди,
Деламар. Прямо перед глазами сегодняшний фейерверк: Элиот, Паунд, Оден, Кэмпбелл, Дей
Льюис, Стивен Спендер. Блеск и треск есть, да, видно, подмокли петарды, тускнеющие звезды наверху горят поярче. Явится ли, наконец, кто-нибудь стоящий? Хотя и Лоуренс хорош, а Джойс,
как вылез из скорлупы, так еще лучше прежнего. Но если и придет кто-нибудь настоящий, как его разглядишь, затиснутого скопищем ерунды?
Дзинь! Быстро идти встречать клиента.
Прибыл уже однажды заходивший златокудрый юнец, губки вишенки, томные девичьи
повадки, явный «мусик». Насквозь пропах деньгами, весь ими светится. Маску джентльмена- лакея и формулу учтивого радушия:
– Добрый день! Не могу ли чем-нибудь помочь? Какие книги вас особенно интересуют?
– Ах, не беспокойтесь, уади бога, – картаво мяукнул Мусик. – Можно пуосто посмотээть? Я
совэйшенно не умею пуайти мимо книжного магазина! Пуосто лечу сюда, как бабочка на свет.
Летел бы ты, Мусик, подальше! Гордон «интеллигентно» улыбнулся, как истинный ценитель истинному ценителю.
– Да-да, прошу вас. Это так приятно, когда заходят просто взглянуть на книги. Не хотите ли посмотреть новинки поэзии?
– Ах, уазумеется! Я обожаю поэзию!
Обожает он, сноб плюгавый! А одет паршивец с особенным художественным шиком.
Гордон вынул миниатюрный алый томик.
– Вот, если позволите. Нечто весьма, весьма оригинальное, переводное. Несколько эксцентрично, но необычайно свежо. С болгарского.
Тонкое дело обрабатывать клиента. Теперь оставь его, не дави, дай самому поискать,
полистать минут двадцать; в конце концов, они обычно, приличия ради что-нибудь покупают.
Осмотрительно избегая стиля мусиков, но достаточно аристократично – небрежной походкой,
рука в кармане, на лице безучастная джентльменская гладь – Гордон прошел к входной двери.
За окном слякоть и тоска. Откуда-то из-за угла унылой глуховатой дробью слышался перестук копыт. Под напором ветра бурые дымные столбы из труб пригнулись, стекая с крыш.
Ну-ка, ну-ка!
Налетчиком лютым, неумолимым
Тополя нагие гнет, хлещет ветер.
Надломились бурые струи дыма
И поникли, как под ударом плети
Нормально. Но дальше не пошло; глаза уперлись в шеренгу лучезарных рекламных рож.
Забавны даже бумажные уродцы. Куда им еще соблазнять! Смех один, обольстительность кикимор с прыщавой задницей. Но душить душат; и от них несет вонью поганых денег. Гордон украдкой глянул на Мусика, который, проплыв уже довольно далеко, уткнулся в труд по русскому балету; изучал фотографии, держа книгу в розовых слабых лапках деликатно, как белка свой орех. Тип холеного «артистического» юноши. Не то чтобы, конечно, сам артист, однако
«при искусстве»: болтается по студиям, разносит сплетни. Хорошенький мальчонка, несмотря на всю гомосексуальную слащавость. Кожа на шее сзади просто шелк, гладь перламутра, такую за пятьсот лет не отшлифуешь. И некий шарм, присущий только богачам. Деньги и обаяние –
спаяно, не разорвать!
Вспомнился друг, необычайно обаятельный и весьма состоятельный редактор
«Антихриста» Равелстон, к которому он столь нелепо привязался, с которым виделся не чаще двух раз в месяц. Вспомнилась Розмари, которая любила (даже, как она выражалась, «обожала»)
Гордона, однако никогда с ним не спала. Деньги, опять они. Все человеческие отношения их требуют. Нет денег, и друзья не помнят, и подружки не любят, то есть вроде бы любят, помнят,
но не слишком. Да и за что? Прав, прав апостол Павел, ошибочка только насчет любви: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а денег не имею, то я – медь звенящая…».
Пустая жестянка, барахло, что говорить-то даже на этих самых языках не может.
И опять взгляд пошел сверлить плакатных персонажей, на сей раз злобно. Хороши! «С
плиткой Витолата бодрость на целый день!»: юная парочка в чистеньких туристических костюмчиках, волосы живописно развеваются, впереди горный пейзаж. Девица еще хлеще парня! Устрашающей породы, сияет невинным сорванцом, любительница Игр и Аттракционов;
шорты в натяжку, но и мысли щипнуть такой зад не возникнет – обмылок. От зазывавшего рядом
«Супербульона» почти буквально рвало: кретинизм самодовольной хари, лепешка глянцевых волос, дурацкие очки. «Вот кто вкушает наслаждение!». Вот кто – венец веков, герой и победитель, новейший человек на взгляд чутких создателей рекламы. Послушный шматок сала,
хлебающий свое пойло в роскошно меблированном хлеву.
Мелькали посиневшие от ветра лица прохожих. Прогромыхал через площадь трамвай. Часы на «Принце Уэльском» пробили три. Показалась ковылявшая к магазину стариковская пара в свисающих едва не до земли засаленных пальто (бродяга или нищий со своей подругой).
Похоже, книжное ворье; гляди-ка в оба за коробками снаружи. Старик остановился невдалеке, у края тротуара; старуха толкнулась в дверь и, распахнув ее, щурясь сквозь седые космы на
Гордона с некой неприязненной надеждой, хрипло спросила:
– Книжки у вас покупают?
– Случается. Смотря какие книжки.
– А самые что ни на есть прекрасные!
Она вошла, бухнув лязгнувшей дверью. Мусик брезгливо покосился через плечо и слегка отступил вглубь магазина. Вытаскивая из-под пальто грязный мешок, старуха вплотную придвинулась к Гордону, потянуло запахом заплесневевших хлебных корок.
– Берете, а? – сощурилась она, крепко сжимая свой мешок. – Все чохом за полкроны?
– Что именно? Вы покажите мне, пожалуйста.
– Книжки прекрасные, прекрасные, – запыхтела она, наклоняясь развязать мешок и с новой силой шибанув в нос плесенью. – Во чего!
Стопка сунутой чуть не в лицо Гордону рухляди оказалась романами Шарлотты Янг издания 1884 года. Отпрянув, Гордон резко мотнул головой:
– Это мы взять не можем.
– Не-е? Почему «не можем»-то?
– Нам не годится, это невозможно продать.
– Чего ж тогда мешок неси, развязывай, показывай? – сварливо начала старуха.
Гордон обошел ее, стараясь не дышать, и молча открыл дверь на улицу. Объясняться бесполезно. С подобной публикой имеешь дело каждый день. Сердито нахохлившись, ворчащая старуха убралась за дверь, к старику, который перед тем как двинуться харкнул так, что отозвалось у книжных полок. Накопленный белый комок мокроты, помедлив на губах, извергся в сток. И два сгорбленных существа, как два жука в своих долгополых отрепьях, поползли прочь.
Гордон глядел им вслед. В полном смысле слова отбросы. Отброшены, отвергнуты Бизнес- богом. Десятками тысяч по всему Лондону тащится такое нищее старичье, мириадами презираемых букашек ползет к могиле.
Улица подавляла унынием. Казалось, всякая жизнь всякой живой твари на этих улицах этого города невыносима и бессмысленна. Навалилось тяжелое, столь свойственное нашим дням, чувство распада, разрушения, разложения. Причем каким-то образом это переплеталось с картинками реклам напротив. Нет-нет, всмотрись-ка глубже в глянцевый белозубый блеск до ушей. Не просто глупость, жадность и вульгарность. Сияя всей фальшивой челюстью,
«Супербульон» и скалится так же фальшиво. А за улыбочкой? Тоска и сиротливый вой, тень близкой катастрофы. Будучи зрячим, разве не увидишь, что за фасадом гладенько самодовольной, хихикающей с толстым брюхом пошлости лишь жуть и пропасть, только тайное отчаяние? Всемирное стремление к смерти. Пакты о самоубийстве. Головы в газовых духовках
тихих одиноких квартирок. Презервативы и аборты. И зарницы грядущих войн. Вражеские самолеты над Лондоном, грозно ревущий гул пропеллеров, громовые разрывы бомб. Все-все написано на роже «Супербульона».
Повалили клиенты. Гордон услужливо сопровождал их, джентльмен-лакей.
Очередное дверное звяканье. Шумно явились две леди, верхи среднего класса. Одна цветущая и сочная, лет тридцати пяти, вздымающая бюстом крутой уступ изящной беличьей накидки, благоухающая сладострастным ароматом «Пармских фиалок»; вторая немолода и жилиста, судя по цвету лица бывшая мэм-сахиб. Вслед за ними застенчиво, словно крадучись,
скользнул темноволосый, неряшливо одетый юноша – один из лучших покупателей. Чистейший книжник; одинокое чудаковатое создание, робеющее молвить слово и явно склонное изобретательно тянуть с бритьем.
Гордон повторил свою формулу:
– Добрый день. Не могу ли чем-нибудь помочь? Какие книги вас особенно интересуют?
Сочная дама одарила щедрой улыбкой, но Жилистая предпочла воспринять вопрос как дерзость. Игнорируя Гордона, она утянула приятельницу к полкам с изданиями, посвященными кошкам и собакам, и обе тут же стали хватать книги, во всеуслышание их обсуждая. Голос у
Жилистой гремел, как у сержанта на плацу (надо думать, супруга или вдова полковника). Все еще погруженный в труд по русскому балету деликатный Мусик несколько отодвинулся,
гримаской дав понять, что нарушение покоя, пожалуй, вынудит его покинуть магазин.
Застенчивый книжник уже окопался у стеллажа поэзии. Леди не закрывая рта продолжали перебирать книги, они довольно часто захаживали посмотреть новинки о домашних любимцах,
хотя ни разу не купили ничего. В торговом зале имелось целых две полки исключительно о песиках и кисках; хозяин магазина старик Маккечни называл это «дамским уголком».
Еще один клиент, в библиотеку. Некрасивая девушка лет двадцати, с усталым, простодушно общительным лицом. Помощница из лавки химтоваров, она была без шляпки, в белом рабочем халате и в очках, мощные стекла которых странно искажали глаза. Немедленно надев
«библиотечную» добродушную маску, Гордон провел косолапо ступавшую девушку к залежам романов.
– Чем же нынче вам угодить, мисс Викс?
– Ну, – протянула она, теребя ворот халата, блестя доверчивыми, странно черневшими за линзами глазами. – Мне-то вообще нравится, чтоб про всякую безумную любовь. Такую, знаете,
посовременней.
– Посовременнее? Может быть, например, Барбару Бедворти? Читали вы ее «Почти невинна»?
– Ой нет, она все «рассуждает». Я это ну никак. Мне бы такое, знаете, чтоб современно:
сексуальные проблемы, развод и все такое.
– Современно, без «рассуждений»? – кивнул Гордон, как человек простецкий простому человеку.
Прикидывая, он скользил глазами по книжной кладке; романов о пылких грешных страстях насчитывалось сотни три, не меньше. Из торгового зала слышался оживленный диспут разглядывавших фотографии собак леди верхне-среднего класса. Сочную умилял пекинес –
«лапочка, такой ангелочек, глазоньки круглые, носишка кнопочкой, ну просто пуся!». Но
Жилистая (точно полковничиха!), находя пекинеса приторным, желала видеть «настоящих боевых псов» и презирала «всех этих лапочек». «У вас, Беделия, нет сердца, совершенно нет сердца», – жалобно роптала Сочная. Опять дернулся дверной колокольчик. Гордон поспешно вручил продавщице химтоваров «Семь огненных ночей» и, сделав пометку в ее карточке,
получив вынутые из потертого кошелька два пенса, вернулся к покупателям. Мусика, ткнувшего
труд о балете не на ту полку, след простыл. Вошедшая решительная дама в строгом костюме и золотом пенсне (наверное, училка и уж наверняка феминистка) потребовала «Борьбу женщин за избирательное право» миссис Вартон-Беверлей. С тайной радостью Гордон сообщил ей, что сочинение еще не поступило. Сразив взглядом мужскую скудоумную непросвещенность,
феминистка удалилась. Худенький долговязый книжник, зарывшись в «Избранные стихотворения» Лоуренса, жался в углу сунувшей голову под крыло цаплей.
Гордон занял пост у входной двери. На тротуаре рылся в коробе «все по шесть пенсов»
замотанный грязно-зеленым шарфом престарелый и обветшавший джентльмен с носом, как спелая клубника. Леди верхне-среднего класса внезапно оставили полки, бросив на столе вороха раскрытых книг. Сочная в неких колебаниях оглянулась было на собачий альбом, но Жилистая дернула ее, сурово охраняя от лишних трат. Гордон открыл им дверь – леди прошествовали мимо, не удостоив взглядом.
Две спины под роскошными мехами постепенно скрылись вдали. Перебирая книжки,
престарелый Клубничный нос что-то сам себе приговаривал. Видимо, слегка тронутый; глаз не своди: вполне способен что-нибудь подтибрить. Ветер свистел все злее, уличная грязь подсохла.
Пора уже зажечься фонарям. Узкий бумажный лоскут «экспресс-соуса» реял как мачтовый флажок. Ага!
Налетчиком лютым, неумолимым
Тополя нагие гнет, хлещет ветер.
Надломились бурые струи дыма
И поникли, как под ударом плети.
Стылый гул трамвайный, унылый цокот,
Гордо реющий клок рекламной афиши…
Неплохо, неплохо. Но дальше как-то не хотелось – точнее, не получалось. Тихонько, чтоб не потревожить робкого книжника, он перебрал в кармане свою мелочь. Два с половиной пенса.
Завтра вовсе без курева. Кости ноют с тоски.
В «Принце Уэльском» зажгли свет: подчищают бар перед открытием. Клубничный нос,
выудив из коробки «все по два пенса» Эдгара Уоллеса, читал. Вдалеке показался трамвай.
Наверху редко спускающийся в магазин старик Маккечни дремлет сейчас около печки,
белогривый, белобородый, руки с табакеркой на кожаном старинном переплете «Путешествия в
Левант» Томаса Мидлтона.
Стеснительный юноша вдруг понял, что все кроме него ушли, и виновато огляделся.
Завсегдатай у букинистов, он, однако, подолгу возле полок не задерживался, вечно раздираемый страстной жаждой книг и боязнью показаться назойливым. Через десять минут его охватывала неловкость, и чувство пойманного зверька заставляло спасаться бегством, впопыхах что-то покупая исключительно по причине слабонервности. Безмолвно он протянул «Стихотворения»
Лоуренса и шесть неловко извлеченных из кармана шиллингов, которые при передаче Гордону уронил на пол, вследствие чего оба одновременно нагнулись, столкнувшись лбами. Лицо юноши побагровело.
– Давайте я вам заверну, – предложил Гордон.
Юноша замотал головой (он так ужасно заикался, что вообще не говорил без крайней надобности), прижал к себе книгу и выскочил с видом свершившего дико позорное деяние.
Оставшись в одиночестве, Гордон тупо поплелся к стеклянной двери. Старикан
Клубничный нос, перехватив луч бдительного ока, досадливо повернул восвояси – еще миг, и
триллер Уоллеса скользнул бы ему за пазуху. Часы на «Принце Уэльском» пробили три с четвертью.
Бом-бом, динь-динь! Три с четвертью. Через полчаса включить свет. Четыре часа сорок пять минут до закрытия. Пять часов с четвертью до ужина. В кармане два пенса полпенни.
Завтра ни крошки табака.
Вдруг накатило безумное желание закурить. Вообще-то было решено весь день воздерживаться, приберечь последние четыре сигареты на вечер, когда он сядет «писать».
«Писать» без курева труднее, чем без воздуха. И тем не менее, сейчас! Вытащив пачку «Цирка»,
Гордон достал одну из рыхлых мятых сигареток. Глупо, поблажка эта отнимала полчаса вечернего сочинительства. Но как перебороть себя? С неким стыдящимся блаженством он втянул струйку сладостного дыма.
Из тускловатого стекла смотрело собственное отражение – Гордон Комсток, автор
«Мышей»; en l'an trentiesme de son eage
[5]
, а старик стариком; зубов во рту осталось только двадцать шесть. Впрочем, Вийона, по его признанию, в эти годы, донимал сифилис. Будем же благодарны и за мелкие милости свыше.
Не отрываясь, он наблюдал трепыхание бумажного лоскута у края «экспресс-соуса». Гибнет наша цивилизация. Обречена погибнуть. Только мирным угасанием не обойдется: армада летящих бомбардировщиков, резкий пикирующий свист – бабах! И весь западный мир на воздух в огне и грохоте!
На улице темнело, мутно отблескивало отражение своей хмурой физиономии, сновали за окном понурые силуэты прохожих. Сами собой всплыли бодлеровские строчки:
‘C’est l’Ennui – l’œil chargé d’un pleur involontaire,
Il rêve d’échafauds en fumant son houka!’
[6]
Деньги, деньги! «Вкушающий наслаждение» потребитель «супербульона»! Рев самолетов и грохот бомб.
Гордон глянул в свинцовое небо. Уже виделись эти самолеты: эскадра за эскадрой, тучами черной саранчи. Неплотно прижимая язык к зубам, он издал нечто вроде жужжания бьющейся о стекло мухи. О, как мечталось услышать мощный тяжелый гул штурмовой авиации!

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

перейти в каталог файлов