Главная страница

Мальчик в полосатой пижаме


Скачать 239.78 Kb.
НазваниеМальчик в полосатой пижаме
АнкорBoyn_Malchik_v_polosatoy_pizhame.PDF
Дата03.04.2017
Размер239.78 Kb.
Формат файлаpdf
Имя файлаBoyn_Malchik_v_polosatoy_pizhame.pdf
ТипДокументы
#29881
страница1 из 12

С этим файлом связано 31 файл(ов). Среди них: и ещё 21 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Genre prose_history
Author Info
Джон Бойн
Мальчик в полосатой пижаме
Не так-то просто рассказать в двух словах об этой удивительной книге. Обычно аннотация дает читателю понять, о чем пойдет речь, но в данном случае мы опасаемся, что любые предварительные выводы или подсказки только помешают ему. Нам представляется очень важным, чтобы вы начали читать, не ведая, что вас ждет. Скажем лишь, что вас ждет необычное и завораживающее путешествие вместе с девятилетним мальчиком по имени Бруно. Вот только сразу предупреждаем,
что книга эта никак не предназначена для детей девятилетнего возраста, напротив, это очень взрослая книга, обращенная к людям, которые знают, что такое колючая проволока. Именно колючая проволока вырастет на вашем с Бруно пути. Такого рода ограждения достаточно распространены в нашем мире. И нам остается только надеяться, что вы лично в реальной жизни не столкнетесь ни с чем подобным. Книга же наверняка захватит вас и вряд ли скоро отпустит.
v1.0: Сканирование, распознавание, вычитка — Глюк Файнридера, fb2 — sem14
v1.1: пару ошибок — rik62
v1.2: еще пару ошибок — olimo
Джон Бойн
МАЛЬЧИК В ПОЛОСАТОЙ ПИЖАМЕ
Посвящается Джейми Линчу
Благодарности
За добрые советы и замечания, которые мне очень помогли не сбиться с курса, огромное спасибо
Дэвиду Фиклингу, Белле Пирсон и Линде Сарджент. А за то, что я благополучно добрался до финала, благодарю, как всегда, моего агента Саймона Тревина.
Я также многим обязан моему старому другу Джанетт Дженкинс: прочитав черновик, она поддерживала и вдохновляла меня, пока книга не была готова.
Глава первая
Бруно совершает открытие
Как-то днем, придя из школы, Бруно очень удивился, застав у себя в спальне Марию, горничную
(она всегда ходила потупившись, не отрывая глаз от ковров и половиц). Главное же, Мария не просто забрела в комнату Бруно — она там распоряжалась: вытаскивала из шкафа его вещи и укладывала в четыре деревянных сундука. Вынимала даже то, что было спрятано в самой глубине шкафа и к чему никто не смел прикасаться.
— Что ты делаешь? — Бруно постарался, насколько это было в его силах, чтобы вопрос прозвучал вежливо. Понятно, он не обрадовался, увидев по возращении домой, что кто-то роется в его шкафу,
но мама всегда говорила, что с Марией он должен обращаться уважительно, а не так, как папа это делает. — Не тронь мои вещи!
Вместо ответа Мария кивком головы указала на лестницу, где как раз появилась мать Бруно. Это была высокая женщина с длинными рыжими волосами, которые она скручивала на затылке — и убирала в нечто вроде сетки. Мать нервно потирала руки — верный признак того, что она предпочла
бы избежать расспросов. Либо ее что-то не устраивало.

— Мама, — Бруно решительно двинулся ей навстречу, — что происходит? Почему Мария перетряхивает мои вещи?
— Она их пакует, — ответила мама.

— Пакует?
Бруно быстренько перебрал в уме события последних нескольких дней: может, он вел себя как- нибудь особенно плохо или произнес вслух слова, которые ему запрещено произносить, и за это его отсылают из дома? Но ничего не смог припомнить. Наоборот, последние несколько дней он вел себя лучше некуда по отношению ко всем без исключения и ни разу не вышел из берегов.

— Но почему? — спросил Бруно. — Что я сделал?
Мама остановилась на пороге своей спальни, где дворецкий Ларс занимался тем же самым —
упаковывал вещи. Вздохнув, мама всплеснула руками и повернула обратно к лестнице. Бруно преследовал ее по пятам, от него так легко не отделаются, пусть ему сначала все разъяснят.
— Что случилось? Мы переезжаем? — сыпал вопросами Бруно.
— Ступай со мной вниз, — поманила его мама, направляясь в столовую — просторную залу, где неделю назад обедал Фурор. — Там поговорим.
Бруно сбежал по лестнице, обогнав мать; в столовой ему даже пришлось дожидаться, пока она подойдет. А когда мама вошла, сперва он молча разглядывал ее, отмечая про себя, что сегодня утром она, должно быть, не напудрилась, потому что веки у нее краснее обычного. Такая краснота вокруг глаз случалась и у Бруно, когда он выходил из берегов или попадал в беду, что, как правило,
заканчивалось слезами.
— Послушай, Бруно, тебе не о чем беспокоиться, — сказала мама, усаживаясь в кресло, в котором неделю назад сидела красивая блондинка, приходившая с Фурором на обед; она еще помахала Бруно,
прежде чем папа закрыл двери. — В любом случае, тебя ждет увлекательное приключение.

— Что? Значит, меня все-таки отсылают из дома?
— Не торопись с выводами. (Бруно показалось, что мама чуть было не улыбнулась, но передумала.)
Мы все покидаем этот дом. Папа, я, Гретель и ты. Все вчетвером.
Услышанное восторга у Бруно не вызвало. Гретель может катиться на все четыре стороны, ему до лампочки, его сестра — безнадежный случай, и от нее только одни неприятности. Но разве справедливо, что они все обязаны ехать вместе с ней?

— Куда? — хмуро спросил он. — Куда мы едем? Почему мы не можем остаться здесь?
— Это связано с работой твоего отца, — объяснила мама. — Ты ведь знаешь, как это важно, верно?
Бруно кивнул. Еще бы ему не знать. В дом постоянно захаживало множество людей, самых разных:
мужчины в потрясающей форме, женщины с пишмашинками (Бруно от пишущих машинок неизменно отгоняли, ссылаясь на его «грязные лапы») — и все эти люди были очень, очень вежливы с папой. Шушукаясь меж собой, они говорили, что этот человек далеко пойдет, у Фурора на его счет большие планы.
— А когда кто-нибудь становится очень важным, — продолжала мама, — бывает, что начальник назначает его на особую работу в другом городе, куда не всякого пошлешь.
— А что за работа? — полюбопытствовал Бруно. Если быть честным с самим собой — к чему он всегда стремился, Бруно не очень-то понимал, — чем занимается его отец.

Однажды в школе они разговорились об отцах. Карл сказал, что его папа зеленщик, и Бруно знал, что это чистая правда, потому что отец Карла держал зеленную лавку в центре города. Даниэль сказал,
что его папа учитель, что тоже было правдой, потому что отец Даниэля учил старшеклассников, от которых лучше было держаться подальше. А Мартин сказал, что его папа повар, о чем Бруно опять- таки знал наверняка, потому что, когда отец забирал Мартина после уроков, на нем всегда была белая спецовка и клеенчатый фартук, будто он прибежал в школу прямо от плиты.
Но когда спросили Бруно, кем работает его отец, он открыл было рот, но вдруг сообразил, что и сам не знает. Единственное, что он мог сказать, это то, что его отец далеко пойдет и у Фурора на его счет большие планы.
— Очень серьезная работа, — ответила мама после небольшой заминки. — Для выполнения которой требуется особый человек. Думаю, ты способен это понять.
— И нам всем надо уезжать? — не поверил Бруно.

— Ну разумеется. Ты ведь не хочешь, чтобы папа поехал на новую работу один и грустил там без нас?
— Наверное, нет.
— Папа по нам будет ужасно скучать.

— А по кому он будет больше скучать? — встрепенулся Бруно. — По мне или по Гретель?
— По обоим одинаково.
Мама полагала, что в семье не должно быть любимчиков, и Бруно уважал ее мнение, тем более что ему было доподлинно известно: мама любит его сильнее, чем Гретель.

— А что будет с нашим домом? — спросил Бруно. — Кто о нем станет заботиться, когда мы уедем?
Мама вздохнула и огляделась с таким видом, будто уже не надеялась снова увидеть эту комнату. Дом был очень красивым, в пять этажей, если считать подвал — где повариха готовила еду на всех, а
Мария с Ларсом ругались, сидя за столом и обзывая друг друга словами, которые Бруно запрещалось произносить вслух, и если считать крохотную комнатушку на самом верху со скошенным оконцем,
откуда Бруно, встав на цыпочки и крепко держась за раму, мог увидеть весь Берлин.
— Дом мы запрем, — сказала мама. — Но мы ведь сюда когда-нибудь вернемся.

— А куда денется повариха? — не унимался Бруно. — И Ларс? И Мария? Разве они не останутся здесь жить?
— Они едут с нами. — Мама положила ладонь на стол. — На сегодня вопросов достаточно.
Пожалуй, тебе стоит пойти наверх и помочь Марии укладывать вещи.
Бруно поднялся, но с места не сдвинулся. Ему было необходимо спросить еще кое о чем, прежде чем он решит, что ситуация более или менее прояснилась.

— А далеко это? Ну, папина работа? Дальше чем в километре отсюда?
— О боже, — рассмеялась мама. Правда, смех ее был каким-то странным, веселой она не выглядела и даже отвернулась, словно не хотела, чтобы он видел ее лицо. — Да, Бруно, это дальше чем в километре отсюда. Намного дальше, доложу я тебе.
Глаза Бруно расширились, рот сложился буквой О, а руки сами собой раздвинулись в стороны, как всегда, когда он был чем-то изумлен.
— Неужто мы уезжаем из Берлина? — задыхаясь, выговорил он.
Мама печально кивнула:

— Боюсь, что так. Работа твоего папы…
— А как же школа? — перебил Бруно. Он знал, что в разговоре никого нельзя перебивать, но догадывался, что на сей раз его простят. — И Карл, Даниэль, Мартин? Как они узнают, где меня искать, когда мы захотим встретиться?
— С ними придется попрощаться… Впрочем, я уверена, что пройдет немного времени — и вы опять будете вместе. И пожалуйста, никогда не перебивай меня, — не преминула напомнить мама. Мол,
сколь бы странными и неприятными ни были грядущие перемены, это еще не повод нарушать правила вежливости, которым обучали Бруно.
— Попрощаться? — Мальчик уставился на мать. — Попрощаться? — повторил он, выплевывая слово, будто его рот был набит печеньем, разжеванным на мельчайшие кусочки, но пока не проглоченным. — Сказать «прощай» Карлу, Даниэлю и Мартину? — Голос его уже смахивал на крик, а кричать ему дозволялось только на улице. — Но они мои лучшие друзья, верные и на всю жизнь!
— О, заведешь новых, — небрежно обронила мама, словно найти трех верных друзей на всю жизнь пара пустяков.
— Но мы собирались кое-что сделать, — упрямился Бруно.

— Собирались? Сделать? — Мама приподняла бровь. — Что же именно?
— Это тайна.
Бруно не мог раскрыть сути их планов, тем более что выход из берегов в них присутствовал.
Мальчики предвкушали, как через месяц их распустят на летние каникулы и тогда у них появится уйма времени не только строить смелые планы, но и осуществить их.
— Прости, Бруно, твои замыслы придется отложить. У нас нет другого выхода.
— Но, мама!..
— Хватит, Бруно. — Мама резко встала, давая понять, что возражений более не потерпит. —
Вспомни, только на прошлой неделе ты жаловался, что здесь с некоторых пор многое изменилось.
— Да, мне не нравится, когда по ночам приходится выключать свет во всем доме, — признал он.
— Теперь все так делают. Ради безопасности. И кто знает, возможно, там, куда мы едем, будет спокойнее. А теперь иди наверх и помоги Марии. На сборы у нас меньше времени, чем мне хотелось бы. Скажи за это кое-кому спасибо.
Бруно уныло поплелся прочь. Он знал, что на языке взрослых «кое-кто» означает «папа», но Бруно так выражаться запрещалось.
По лестнице он поднимался медленно, опираясь на перила и пытаясь угадать, имеются ли в новом доме на новом месте, где у отца новая работа, перила, по которым так же здорово съезжать вниз.
Здешние перила тянулись от самого верха — от крохотной комнатушки, откуда Бруно, стоя на цыпочках и крепко держась за оконную раму, обозревал Берлин, — и до первого этажа, заканчиваясь прямо перед огромными дубовыми дверьми столовой. Бруно ничего так не любил, как взгромоздиться на перила на верхнем этаже и скользить вниз, сквозь весь дом, громко ухая по пути.
С верхнего этажа на следующий, где находилась комната мамы и папы и просторная ванная, куда ему заходить не разрешалось.
Потом на этаж ниже, где была его комната, комната Гретель и ванная поменьше, которой, напротив,
ему следовало пользоваться чаще, чем это было на самом деле.

Потом на первый этаж, где, спрыгивая с перил, он должен был непременно приземлиться на обе ноги, а если чуть-чуть пошатнется, надо начинать все сначала.
Лучшее, что было в этом доме, — перила… Ну, еще то, что бабушка с дедушкой живут поблизости,
и когда Бруно вспомнил о них, он задумался: едут ли они тоже на новую работу папы? — и решил,
что едут, ведь нельзя же бросить их одних. Вот о Гретель никто печалиться не стал бы, ведь она —
безнадежный случай, и Бруно было бы много легче, если бы сестра осталась приглядывать за домом.
Но бабушка с дедушкой… Нет, это совсем другое дело.
К себе Бруно зашел не сразу. Сначала он посмотрел вниз, на первый этаж, и увидел, как мама входит в папин кабинет куда доступ ему «воспрещен в любое время суток и заруби себе на носу». Он услышал, как мама что-то громко говорит отцу, а тот отвечает еще громче, и на этом их беседа обрывается. Потом мама закрывает дверь в кабинет, и Бруно уже ничего не слышит; тогда ему приходит в голову, что неплохо бы пойти к себе и заняться сборами, иначе Мария повытаскивает из шкафа все без разбору, даже то, что запрятано в самой глубине и к чему никто не смеет прикасаться.
Глава вторая
Новый дом
Впервые увидев их новый дом, Бруно вытаращил глаза. Рот его сложился буквой О, а руки сами собой раздвинулись в стороны. Все в этом доме выглядело полной противоположностью их старому дому, и Бруно не мог поверить, что они в самом деле намерены здесь жить.
Дом в Берлине стоял на тихой улице в ряду с десятком других таких же больших и красивых домов,
очень похожих на тот, в котором жил Бруно, если не обращать внимания на мелкие различия. И в этих домах тоже жили мальчики, Бруно знал их всех по именам. С одними, настроенными по- дружески, он играл; от других, от которых не приходилось ждать ничего хорошего, держался в стороне. Новый же дом стоял сам по себе, на пустом ровном месте, и иных домов вокруг не наблюдалось, а значит, никто тут поблизости не живет и не с кем будет играть, — ни друзей, ни врагов, никого.
Дом в Берлине был большим, и хотя Бруно прожил в нем девять лет, там все еще хватало закутков и разных укромных местечек, которые Бруно не успел хорошенько исследовать. Существовали даже целые комнаты — к примеру, кабинет отца, куда путь ему был заказан «в любое время суток и заруби себе на носу» и куда он почти не заглядывал. В новом же доме насчитывалось всего три этажа: верхний с тремя спальнями и всего лишь одной ванной, нижний с кухней, столовой и новым кабинетом отца (куда, как предполагал Бруно, доступ столь же ограничен, как и в прежний) и подвал, где спала прислуга.
Вокруг берлинского дома пролегали улицы с высокими домами, и если идти по направлению к центру, всюду натыкаешься на прохожих; они останавливаются, чтобы поболтать друг с другом, или торопятся прочь, объясняя на ходу, что у них нет времени на разговоры, только не сегодня, когда у них столько дел. Там были магазины с яркими витринами, а также овощные и фруктовые лотки с горками моркови, свеклы, цветной капусты и кукурузы. Другие лотки ломились от грибов и лука- порея, репы и спаржи; третьи были завалены салатом и зеленой фасолью, кабачками и пастернаком.
Бруно любил встать напротив лоточного ряда, закрыть глаза и вдыхать ароматы, чувствуя, как начинает кружиться голова от смешанных сладковатых запахов, запахов свежести и жизни. А возле их нового дома не пролегало ни одной улицы, никто не прохаживался по тротуару и никуда не
спешил; магазинов, а также фруктовых и овощных лотков тоже определенно не было. Когда Бруно закрыл глаза, он ощутил лишь пустоту и холод, словно оказался в самом неуютном месте на свете.
Затерянный мир, да и только.
В Берлине на улицах стояли столики. Когда он возвращался из школы с Карлом, Даниэлем и
Мартином, за этими столиками обычно сидели люди, они пили пенистые напитки и громко смеялись.
Бруно всегда думал, что люди за столиками очень странно себя ведут: о чем бы ни шла речь, кто- нибудь обязательно смеялся. Новый же дом выглядел так, будто в стенах его никогда не раздавался смех; нечему тут было смеяться и нечему радоваться.
— По-моему, зря мы сюда приехали, — заявил Бруно спустя несколько часов по прибытии.
Мария в это время распаковывала его чемоданы, поэтому Бруно торчал в комнате матери.
(Обнаружилось, кстати, что Мария — не единственная горничная в доме; кроме нее были еще три довольно тощие женщины, которые переговаривались между собой исключительно шепотом.
Вдобавок на кухне трудился какой-то старик, — в чьи обязанности входило, как объяснили Бруно,
чистить овощи и прислуживать хозяевам за ужином. Старик этот казался очень несчастным, но и одновременно немножко сердитым.)
— Поинтересоваться нашим мнением сочли излишним, — ответила мама, открывая коробку с шестьюдесятью четырьмя бокалами, подаренными ей бабушкой и дедушкой, когда она выходила замуж за папу. — Кое-кто решил все за нас.
Бруно не понял, что она имела в виду, поэтому притворился, будто она вовсе ничего не говорила.
— Зря мы сюда приехали, — повторил он. — По-моему, лучшее, что можно сделать, плюнуть на все это и вернуться домой. Умному и неудача впрок, — добавил он фразу, которую недавно заучил и теперь намеревался употреблять как можно чаще.
Мама осторожно выставляла бокалы на полку.
— А я вот как скажу, — улыбнулась она, — делай хорошую мину при плохой игре.
— Ну, не знаю… — протянул Бруно. — По-моему, тебе нужно сказать папе, что ты передумала, и…
Ну, если нам придется остаться здесь до вечера, поужинать и переночевать, тогда ладно, но завтра нужно встать пораньше, если мы хотим вернуться в Берлин к полднику.
Мама вздохнула.

— Бруно, почему бы тебе не пойти наверх и не помочь Марии распаковывать вещи?
— Но зачем их распаковывать, если мы только…
— Бруно, будь любезен! — повысила голос мать. Выходит, ей перебивать Бруно можно, а ему ее —
ни при каких обстоятельствах. — Мы здесь, мы приехали и в обозримом будущем никуда отсюда не уедем, и не надо падать духом. Ты понял?
Что такое «обозримое будущее», Бруно не понял и сказал матери об этом.
— Это значит, что теперь мы здесь живем. Точка.
У Бруно вдруг заболел живот. Что-то нарастало у него внутри, и это что-то, когда проделает путь из самых глубин его существа во внешний мир, вынудит его либо раскричаться («с ним поступили подло, нечестно, и это большая ошибка, за которую кто-то скоро заплатит!»), либо разразиться слезами. Он не понимал, каким образом все так сложилось. Только что он был совершенно доволен жизнью, играл дома или с тремя лучшими друзьями, скатывался вниз по перилам, вставал на цыпочки, чтобы посмотреть на весь Берлин, а теперь его засунули в холодный мерзкий дом с тремя
горничными-шептуньями и старым слугой, разом несчастным и сердитым, в дом, где все бродили с таким видом, будто навсегда забыли, что такое веселье.
— Бруно, повторяю, иди наверх и займись чемоданами. Сейчас же.
Тон у мамы был неласковым, и Бруно знал: спорить бесполезно. Он повернулся и зашагал прочь. В
уголках глаз закипали слезы, но он не позволит им выплеснуться наружу.
Наверху он сделал полный круг по этажу в надежде отыскать маленькую дверцу или каморку — что- нибудь, годившееся для деятельности исследователя, но не нашел ничего. На этаже было всего четыре двери, по две с каждой стороны, друг против друга. Дверь в его комнату, дверь в комнату
Гретель, в комнату папы с мамой и в ванную.
— Это не дом, и никогда он им не станет, — пробормотал Бруно себе под нос, переступая порог своей новой спальни.
Его одежда была разбросана на кровати, а коробки с игрушками и книгами до сих пор стояли нетронутыми. Ясно, что Мария не умеет отличать главное от пустяков.
Мама велела тебе помочь, — тихо произнес Бруно.
Горничная кивнула и указала на большую сумку, в которой лежали носки, майки и трусы:
— Когда разберешься с этим, можешь сложить все вон в те ящики.
Бруно проследил за ее взглядом. У противоположной стены стоял уродливый комод рядом с зеркалом, покрытым пылью.
Со вздохом Бруно открыл сумку, она была доверху набита его бельем. Как бы ему хотелось забраться в нее, свернуться калачиком и уснуть, а проснувшись, вылезти из сумки уже в Берлине, в своем родном доме.
— Что ты обо всем этом думаешь, Мария? — спросил он после долгой паузы.
Мария всегда ему нравилась, он считал ее членом семьи, хотя папа говорил, что это всего лишь горничная и к тому же она им дорого обходится.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12